18:21 

Солнечный кот.
Король былого и грядущего
Написано на Fassavoy Secret Santa для avalyn :heart:
Запоздалое поздравление с Новым годом.
Бета - erik (спасибо :heart: )

Название: Шекспир
Размер: 5158 слов, миди
Пейринг: Джеймс МакЭвой/Майкл Фассбендер
Жанр: романтика, АУ, 2003 год
Рейтинг: PG-13
Саммари: А чем, собственно, романтические комедии отличаются от того, что происходит в жизни?

Все мы уже давно привыкли к мысли, что в Рождество иногда случаются чудеса. Что влюбленные вновь сходятся, недоразумения устраняются, удача сопутствует каждому действию, вокруг оказывается достаточное количество добрых людей, чтобы в счастливом конце он наконец-то поцеловал ее под снегопадом в желтом свете окон и цветных отблесках гирлянд. Чудеса приводят к невероятным последствиям, но в итоге именно они помогают восторжествовать любви, а добру победить зло.

Также все привыкли, что рождественские чудеса случаются не с ними.

***

А чем, собственно, романтические комедии отличаются от того, что происходит в жизни?

Обычно все начинается с того, что люди встречаются в первый раз. Они ссорятся, злятся друг на друга, портят утро, проливают кофе и занимают парковочное место. Или, наоборот, они долго смотрят друг на друга щенячьими глазами, улыбаются, видят ответную симпатию и… стесняются познакомиться. Их смущает собственная неловкость, им стыдно за самих себя, рамки общественного мнения загоняют их в угол, указывая место. Им не хватает времени, смелости, удачи. Так много причин, которые мешают познакомиться двум людям, которые видят друг друга первый раз в жизни и даже не уверены во внимании к собственной персоне. Общие интересы? Ситуация в жизни? О чем им говорить: о погоде или об уровне сегодняшних пробок? Причины кажутся смешными и надуманными только на экране, когда зритель наверняка знает, что это именно она, она, та самая! Ее нельзя упустить!

Жизнь работает совсем по-другому. Да много ли вообще людей, которые, увидев симпатичную девушку, просто подойдут и скажут ей, что она очень красива? Сделать это легко, если это вызов самому себе, если это игра, проверка, спонтанное желание нести счастье в мир; но когда нет азарта, есть только восхищение красотой? Кто-то откинет эту мысль сразу, кто-то будет мусолить ее долгие несколько минут, пока находится рядом: «А вдруг решит, что я шучу? Или что я маньяк?», «Наверное, она и без меня знает, что симпатичная», «Если у нее плохое настроение и она не хочет ни с кем контактировать? Может, у нее кто-то умер?», в конце концов, даже «Подходить к чужим людям просто неприлично».

Как часто в наших жизнях случаются эти влюбленности на несколько минут. Когда в метро продолжаешь стоять рядом с ней, хотя в другом конце вагона есть свободные места, когда пешком поднимаешься по эскалатору, чтобы оказаться на одном уровне и продолжать смотреть на нее. Но на улице вы расходитесь в разные стороны, и через десять минут вспыхнувшая симпатия полностью забыта, поглощена бытовыми мелочами и делами.

Так чем же тогда жизнь отличается от романтических комедий?

Нет, вовсе не наличием у героев второго шанса.

Она не отличается ничем.

Мимолетных и незначительных влюбленностей в попутчиков, в прохожих, в аватарки в интернете, в поэтов, читающих свои стихи на площади, десятки, сотни, как у реальных людей, так и у придуманных персонажей из фильмов. Так почему бы одной — всего одной! — из них не получить шанс на продолжение? Ведь вся наша жизнь состоит из затейливых забавных совпадений, обусловленных мнимой теснотой мира и которым уже никто давно не удивляется.

***

Хорошо известно, что из вращающегося в гробу Шекспира уже давно можно делать вечный двигатель, но так же считается, что он жил, живет и будет жить, а его пьесы ставили, ставят и будут ставить еще долго. Уже столетия никого не удивляют провальные эксперименты со старыми историями, как и весьма затруднительно действительно поразить придирчивых критиков, которые видели десятки постановок одной трагедии, хорошей игрой прямо по тексту и в стандартном антураже.

Поэтому ежегодная постановка Шекспира в театре (иногда Джеймсу казалось, что, помимо критиков, на него ходят одни школьники, не желающие брать в руки книгу) была делом рядовым, но, очевидно, несоразмерно сложным.

Джеймс играл Гамлета, и его роль состояла из шести монологов:
«О, если б ты, моя тугая плоть»
«Какой же я холоп и негодяй!»
«Быть иль не быть»
«Теперь пора ночного колдовства»
«Он молится. Какой удобный миг!»
«Все мне уликой служит, все торопит»

Для Джеймса репетиции начинались и кончались шестью монологами. Он приходил на пятнадцать минут раньше, чтобы прочитать их для немногочисленной сонной публики, и уходил немного позже, когда в зал уже заходила уборщица, гремя металлическим ведром. Между монологами, как бы между прочим, затесались еще полсотни диалогов, но они не имели такого значения и смысла. Дело было в том, что как раз незначительные диалоги Джеймс отыгрывал безупречно, а сложности начинались с большими текстами. Нет, он не был плохим актером, не способным отыграть тяжелый эпизод. Все говорили, что монологи получаются очень чувственными, эмоциональными.

Дело было в акценте.

«Я очень ценю, что ты работаешь над акцентом, Джеймс», — говорил Даррен, их режиссер. «Но когда ты увлекаешься, твой рот неумолимо наполняется кашей».
Иногда Даррен относился к этому с пониманием, иногда — с иронией. Но сегодня, очевидно, у него было плохое настроение.

— Сколько можно! — крикнул он и кинул на стол сценарий. Иногда Даррен был излишне драматичен и эмоционален.

Противно и резко скрипнули по полу ножки отодвинутого стула, Даррен зашагал по залу из угла в угол, одновременно успокаивая свои нервы и нервируя всех остальных.

— Так нельзя, Джеймс!

Его высокий голос разорвал напряженное молчание. Эллен, сидевшая спиной к Даррену, вздрогнула от неожиданности, когда он остановился и ударил ладонями по столу прямо рядом с ней.

— Мы так долго над этим работаем, а у нас решительно никакого прогресса! Иногда мне кажется, что ты издеваешься надо мной. Ты издеваешься? Может, вы вообще все тут смеетесь нам тем, как я мучаюсь? А?

Кто-то кашлянул в неловкой тишине. Пытаться успокоить Даррена было себе дороже — все давно усвоили, что он быстрее успокоится и перегорит сам, если не раздражать его еще сильнее собственным существованием. Пауза повисла поистине театральная; длинная, напряженная, наполненная интригой.

— Давай договоримся в последний раз, Джеймс. Или ты окончательно избавляешься от акцента, или будешь играть Лаэрта весь сезон.

Очевидно, стоило промолчать.

Совершенно очевиднейше.

Правда, иногда Джеймс не умел держать язык за зубами.

— А что сразу не Офелию?

— Можно сразу и Офелию! — тут же взорвался Даррен. — Значит, мы договорились. Ты, Джеймс, играешь Офелию. Я прямо сейчас… сейчас…

Он похлопал карманы, покрутился вокруг себя, но в итоге все же нашел ручку, взял отброшенные ранее листы со сценарием и размашисто внес изменения в первой же странице. Джеймс вытянулся на своем месте, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть через весь стол. Кейт, исполнительница роли Офелии, непонимающе хмурилась. Как и все, вероятно, сомнительно понимала серьезность затеи — вот только, в отличие от большей части труппы, ее эта ссора непосредственно касалась.

— И кто тогда будет Гамлетом? Кейт? Очень смелый ход, Даррен, я оценил.

Даррен поднял на Джеймса взгляд, внимательно смотрел на него несколько секунд, но в конце все же покачал головой, уже явно успокаиваясь.

— Отличная мысль, я ее запишу, — сказал он, возвращаясь на свое место за столом. — Но нет. Гамлетом теперь будет Майкл.

Джеймс беззвучно пошевелил губами. «Дерьмо», — сказал он сам себе. «Что он вообще сегодня несет?».

— Кто такой Майкл, Даррен? — терпеливо спросил Джеймс.

— Я заметил его, когда работал в Берлине, — ответил Даррен. Теперь он выглядел легкомысленно и самую малость раздраженно, будто его донимали очень глупыми вопросами. — Договорился с его руководителем, чтобы он приехал к нам. Собирался подобрать ему какую-нибудь второстепенную роль, даже необязательно у себя — все постановки в театре нуждаются в свежей крови и талантах. А он очень талантлив. Пока юный, но очень способный молодой человек, быстро всему учится. Есть в нем что-то… я пока не понял, что именно, поэтому и решил поработать с ним. Но именно этого чего-то не хватает современному искусству. Такого парадоксального… Такого…

На этот раз Джеймс сдержал себя. Не сказал «да ты подстроил это», не сказал «козел ты, Даррен», не назвал феминным поверхностным симулянтом и не стал уточнять, серьезно ли все это сейчас было. И серьезно ли было то, что он сказал раньше. Джеймс не…

— Но роль Гамлета, — продолжил Даррен, — это очень удачный вариант.

— Да пошел ты, — сказал Джеймс, поднялся из-за стола и… остановился.

В дверях стоял Майкл, его утренний знакомый, — покрасневший, смущенный и всем своим видом выражающий крайнюю степень неловкости. По всему выходило, что стоял он здесь уже долго.

Джеймс запросто сложил два и два.

К реальности его вернул голос Эллен:

— К черту вас, мне нужен перерыв! Разбирайтесь со своей Санта-Барбарой как-нибудь без меня.

Она встала и направилась к выходу, оттеснила с прохода Майкла; за ней вышли и остальные члены труппы, Даррен гордо удалился в другую дверь. Джеймсу очень хотелось пойти с ними и спуститься в бар, но он остался. Не глядя опустился на стул, продолжая сверлить взглядом Майкла, застывшего у косяка.

***

Они познакомились утром.

Хотя Майкл вообще-то утверждал, что они познакомились еще в 2001 году, на съемках «Братьев по оружию» — этому Джеймс охотно верил, но вот самого Майкла никак не мог вспомнить. Хотя как можно было забыть? У Майкла было много положительных качеств, но среди них Джеймс выделял для себя основное — чувство юмора.

Начать хотя бы с того, что Майкл взял в прокате розовую веспу. Розовую веспу! На ней-то он и подкатил (в совершенно буквальном смысле) к Джеймсу.

— Опаздываешь? — спросил Майкл, притормаживая рядом. — Может, тебя подвезти?

Джеймс действительно опаздывал. Сначала он подумал — куда этот п… п… парень хочет его увезти? А вдруг убьет? Люди в современном обществе редко делали добрые дела и становились все подозрительнее к незнакомцам. Потом подумал — увезет? На веспе? На совсем неприметной розовой веспе? Да на ней еще специально нужно будет постараться удержаться. Уж скорее из кустов выскочит оператор, а сверху посыплется конфетти.

А вот Даррен его за это опоздание убьет наверняка и без каких-либо вероятностей.

— В «Роял-Корт», — ответил Джеймс. — Знаешь, где это?

Майкл кивнул (и ведь даже не подумал сказать, подлец, что и сам туда едет!) и широко улыбнулся. Потом кивнул снова, на этот раз предлагая залезать на сиденье. Джеймс долго примеривался, прикидывал, но ничего удобнее, чем просто сесть сзади и обнять Майкла за талию, так и не придумал.

На фотографиях в ретро-стиле эта поза выглядела намного удобнее. Даже как-то романтично. В жизни все традиционно оказалось тривиальнее: было тесно и неловко прижиматься к незнакомому человеку, машины на дороге шумели и поднимали пыль. Оставались, впрочем, и приятные стороны, компенсирующие дискомфорт. Например, скорость, ветер, путающийся в волосах, пригревающее солнце, взгляды прохожих. Теплая спина и неожиданно приятно пахнущая шея.

Шея? Спина?

«Это потому что секса давно не было», — ехидно заметил голос в голове.

Когда они остановились на светофоре, он представился:

— Меня зовут Джеймс.

— Не кричи мне в ухо, МакЭвой, — ответил Майкл и представился в ответ: — Майкл Фассбендер.

Честное слово, Джеймс чуть не опрокинулся с чертовой веспы от удивления. Раньше его на улице узнавали только бывшие одноклассники.

Тогда Майкл рассказал про «Братьев по оружию» на следующем светофоре и рассказал еще больше уже у здания театра. Времени было достаточно, чтобы просто поговорить о всяких мелочах — разговаривать с Майклом оказалось интересно. И все же это была именно та неловкая ситуация, когда человек кажется привлекательным, но вы знакомы слишком мало, чтобы взять его телефон. То есть взять, конечно, можно. Но как потом позвонить? И что, прямо так, позвонить и пригласить куда-то?

Джеймс спросил Майкла про работу. Тот неопределенно сказал, что только приехал и пока ничего конкретного. От молодого актера это звучало скорее как уход от ответа, поэтому спрашивать дальше было бы неприлично.

Напоследок Джеймс прочитал все шесть монологов Гамлета, стойко выслушал шутки («Для шотландских актеров придумали Макбета»), ввязался в спор о том, можно ли произносить имя Шотландского короля рядом с театром, и все-таки едва не опоздал.

***


Когда они остались вдвоем, Майкл сел за стол напротив. Помолчали. Сказать, в сущности, пока было нечего: даже сейчас, на эмоциях, Джеймс прекрасно понимал, что Майкл в этой ситуации не виноват, да и Даррен мог еще с десяток раз передумать. Мало ли что он высказал, пока был на взводе.

— Тебе показали здание? — после долгой паузы поинтересовался Джеймс.

Майкл покачал головой.

— Еле нашел этот зал.

Он неловко прикусил губу, словно не был уверен, стоит ли добавить что-то еще. «Чем-то еще», скорее всего, являлась забавная история о том, как уборщики и ассистенты направляли его каждый раз ровно в противоположные стороны.

Контраст между уверенным и широко улыбающимся Майклом в солнцезащитных очках и смущенным сейчас (как будто он сидел на зачете, а Джеймс-профессор спрашивал его: «Это синтаксическая или семантическая ошибка? Да-а? Вы так думаете?», и, очевидно, первый ответ был неверным, но нужно было срочно придумать, почему верным был второй) резко бросался в глаза. Вспомнилось что-то о парадоксах. Что-то Даррен говорил, что-то такое...

Джеймс посмотрел на часы. Перерыв мог закончиться минут через десять, а мог не закончиться вообще — с театральными актерами никогда не угадаешь.

— Я потом покажу тебе здание, — пообещал Джеймс, поднимаясь из-за стола. — А пока ограничимся главным. Внизу есть бар и автомат с кофе.

***

Даррен говорил серьезно.

С такими непостоянными людьми, как он, очень сложно решать подобные вопросы. Когда после перерыва он вернулся и предложил прогнать диалог Гамлета-Майкла и Офелии-Джеймса, все еще рассчитывали, что он все-таки успокоится и передумает завтра или послезавтра, а снова ругаться тогда, когда еще была надежда, не хотелось. Когда через пару-тройку дней стало очевидно, что Даррен не собирается ничего менять, появлялась новая проблема. Разбираться уже было поздно.

Когда Джеймс едва попытался заикнуться о смене ролей, Даррен сказал: «Что? А где же ты был раньше, Джеймс? Подожди-подожди! Кажется, я помню! Ты же репетировал вместе с нами!».

Под грузом фраз об уже внесенных правках в сценарии, заказе костюмов, проведенных репетициях, весь смысл которых сводился только к тому, что уже сделано слишком много, чтобы что-то снова менять, Джеймс был вынужден признать свое поражение и зачесть ситуацию в качестве опыта на будущее, чтобы больше не наступать на те же грабли.

И все же сначала Джеймс очень злился, ругался, нервничал. Только со временем успокоился и даже начал с невозмутимым достоинством отвечать про современное искусство с его тенденцией возвращаться к истокам — снова дать возможность притесняемым белым гетеросексуальным мужчинам играть все роли в театре.

Майкл в этом ему совсем не помогал. Первые пару дней он действительно вел себя как человек, которому очень неловко. Ненавидеть его за то, что он стал новым Гамлетом, было абсолютно невозможно. Но к концу первой недели он додумался притащить Джеймсу цветок и разыграть его вручение с достаточной долей торжественности. И на следующий день. И через следующий. И еще.

Как признался Майкл через две недели, он жил рядом с большим цветочным магазином, и находить среди поломанных и испорченных цветов достойные — дело непростое, но явно того стоящее. Романтики в происходящем эта информация явно поубавила, но когда Джеймса смущали такие мелочи.

Можно было считать, что все началось с «Братьев по оружию».
Или с розовой веспы.
Или со ссоры с Дарреном.
Или все-таки с этих цветов.
Или с того, что Джеймс запросто терял границы, подыгрывая в незатейливом спектакле.

В очередной раз Джеймс взял цветок, поблагодарил и… поцеловал Майкла. Быстрое, короткое прикосновение губ, которого при этом было вполне достаточно, чтобы понять, насколько это приятно.

Джеймс был не из тех, кто долго ждет (а может, у него просто было такое настроение в тот день; или дело было в Майкле, который смущался, но все равно постоянно бросал на Джеймса долгие взгляды, а потом смущался еще сильнее), поэтому уже на обеденном перерыве он затащил Майкла в одно из подсобных помещений. Этих неиспользуемых помещений в зданиях театров всегда было бесконечно много, и совершенно не ясно оставалось, откуда они вообще брались, учитывая то, сколько людей всегда следили здесь за порядком.

В подсобке они долго целовались (и только!). Джеймс ощущал на себе руки Майкла, губы Майкла, все его тело через слои одежды.

И в какой-то системе координат все-таки именно это можно было считать начальной точкой отсчета.

***

— Знаешь, я должен был догадаться, — со смешком заметил Майкл. — Когда ты обещал мне «потрясающий сериал с прекрасным знаменитым актером, членом королевской Шекспировской труппы в течение почти 30 лет, обладателем многих премий», я, наверное, должен был что-то заподозрить.

Джеймс молча толкнул Майкла локтем под ребра; тот ойкнул и все-таки замолчал.

«Космос. Последний рубеж»

Это была уже пятая серия. Пятая серия сериала «Звездный путь: следующее поколение» подряд. Еще в начале недели они сходили в кино на вторых «Людей Икс», Джеймс смотрел на Патрика Стюарта, смотрел, смотрел и решил, что полностью пересмотреть «Звездный путь» будет отличной идеей. И еще лучшей идеей будет показать его Майклу.

Майкл пришел к нему с утра, по официальному приглашению, принес пиво и домашнюю еду, которую сам же и приготовил (иногда в такие моменты Джеймс искренне терялся: то ли Майкл бы настолько воспитан, что даже к своему парню не мог зайти с пустыми руками, то ли он просто хотел сделать приятное), и потом… собственно, потом ничего и не произошло. Они устроились на раздвинутом диване, весь день ленились, смотрели сериал, пили пиво и целовались. После долгой тяжелой недели ничего другого и не хотелось.

Джеймс упустил тот момент, когда их отношения перешли на новый уровень и свидания превратились из относительно активного отдыха в просто проведенные вместе дни, в которых главным было общество друг друга. Еще месяц назад они на выходные ездили в Кардифф, ходили по музеям, где в основном бывали разве что туристы, на велосипедах выезжали за город. А вот они уже лежали под пледом весь день, смотрели научную фантастику, Майкл вслух зачитывал невероятно важные статьи из журналов («Как устроен световой меч?», «Как всплыть с тазом цемента на ногах?», «Аллюзии на гомосексуальность в комедиях Шекспира»), они вместе проходили абсурдные тесты из женского раздела, и этого было вполне достаточно. Не казалось, что они теряют время или что надо что-то менять. Можно было не заниматься ничем особенным, но все равно чувствовать себя счастливым.

Джеймс ощущал теплое дыхание Майкла на шее, его руку под футболкой на своем животе.

— Не спишь? — тихо уточнил Джеймс.

В ответ Майкл поцеловал его за ухом и кончиком носа провел по шее.

— Не сплю.

Джеймс хотел спросить что-нибудь еще, но больше в голову ничего не приходило. Он прикрыл глаза и подставил шею под все более настойчивые поцелуи.

***

Проблемы то ли навалились все разом, то ли просто нельзя больше было их игнорировать. Сил на их решение под конец года толком не оставалось, хотелось просто лечь под одеяло и уснуть, проспать до самого Рождества, до Нового года, проснуться, когда все уже закончится и хоть каким-нибудь образом разрешится. Джеймс был согласен на любой исход, лишь бы избавиться от необходимости переживать каждый мучительно длинный день, наполненный беспокойствами, раздражением и — самое отвратное — атмосферой всеобщего праздника, рождественскими песнями, гирляндами, мишурой, елками, поздравлениями и красным цветом. В магазинах устраивали распродажи, по телеку крутили романтические комедии. Обычно Джеймс искренне наслаждался этим периодом ожидания праздника, но только не в этот год.

Дома у Джеймса не находилось никаких признаков скорого Рождества. Ни украшений, ни подарков, ни самой атмосферы. В просвет между плохо задернутыми шторами проникали солнечные лучи, они высвечивали летающую в воздухе пыль и потертости на старом ковре. В контрасте с яркими пестрыми красками праздничного города квартира казалась темной и словно бы застывшей.

Джеймс лежал на диване и смотрел в потолок. В продавленном кресле развалился Майкл, свесив длинные ноги с подлокотника.

— Я сказал отцу, что, может быть, приеду с другом, — прервал он тишину.

Джеймс повернул голову на звук.

— Мы договорились пока не говорить об этом.

— Джеймс, до Рождества два дня. Когда еще ты планируешь поговорить об этом? — Майкл явно нехотя выпрямился в кресле. Кажется, приготовился к очередному неприятному разговору.

— Я сейчас не могу думать о выходных.

— Ты даже не пробуешь. А тебе нужно отвлечься, — тон у Майкла был мягкий, в меру ласковый и серьезный. Как у психолога.

— Мне не нужно отвлечься.

— Ты слишком зациклился на своих проблемах.

— На моих… я… — Джеймс еще несколько раз открыл рот, но так и не смог произнести ни звука.

Возмущение от вида Майкла, уверенного в своих словах, только возрастало. Иногда Джеймс заводился с пол-оборота. Особенно тогда, когда до этого всю неделю нервничал, пил, снова нервничал, беспокоился, раздражался, играл и полностью выкладывался на сцене, и в итоге только и мечтал, что об отдыхе.

— Конечно, тебе легко говорить о моих проблемах. Не тебя постоянно отшивают с нормальных проб, не тебе названивают, чтобы предложить роль в очередном шедевре современного искусства. Да еще каком шедевре! Даже Даррену такое лишь в кошмарах снится. Я ведь так сыграл, так сыграл! — Джеймс порывисто встал и обошел комнату по периметру, пытаясь хоть немного выплеснуть энергию. — Но у многих критиков, знаешь, на этот счет совсем другое мнение. «Мужчина в роли Офелии! Художественный или рекламный ход?» Да ты даже не представляешь, что я о себе прочитал! Я и сам такого о себе не знал.

Он остановился у окна и прислонился лбом к холодному стеклу. Услышал, как встал Майкл. Услышал шаги и скрип старого деревянного паркета.

— Все сказал? — спросил Майкл, осторожно касаясь его плеча.

Джеймс, которому ненадолго показалось, что злость прошла, а энергия все-таки кончилась, дернулся, отстраняясь от прикосновения.

— Я просто хотел, чтобы ты отвлекся от всего того, о чем говорил, — после паузы сказал Майкл.

— Ты просто не хотел слушать, как я снова ругаюсь из-за того, что тебя не касается, — спокойно кивнул Джеймс. — Потому что ты думаешь только о себе. Думаешь про Рождество, про поездку к родителям, про планы на выходные. Я не запрещаю тебе про это думать, но я очень четко попросил тебя не говорить об этом. И что получил в итоге? — Джеймс развернулся и почти столкнулся нос к носу с Майклом. — Всего лишь узнал, что ты чертов эгоист и не прислушиваешься к простейшим просьбам. Поэтому иди, пожалуйста, на хрен.

В основном людям, которые посылают кого-то (или весь мир) на хрен, приходится уходить самостоятельно. Джеймс ушел на кухню и уже оттуда услышал, как хлопнула входная дверь — сильно, до дрожи посуды на полках, до звона в ушах.

***

Почему люди смеются над драмой в романтических комедиях? Только потому что ожидают счастливый конец в финале? Неужели одного лишь логического знания вполне достаточно, чтобы перестать переживать, перестать чувствовать, перестать представлять состояние героев? Как можно отмахиваться от беспокойств, за минуты прощать обиды, не воспринимать всерьез проблемы? Как можно просто «отключать» эмоции на комедиях, а «включать» их только во время драм, управлять собственным восприятием, ориентируясь на жанр?

Возможно, стоило бы провести эксперимент, показав группе людей короткометражные фильмы и предложив угадать основной жанр. Что они выделят в потоке сцен? Что заметят? Трагедию? Юмор? В реальной жизни все смешивается, перетекает из одного в другое; так как можно искусственно разделять, расщеплять этот пучок жанров в угоду простоты восприятия, если настоящие люди плачут, смеются, попадают в абсурдные ситуации, сталкиваются с прекрасным и ужасным, тонут в рутине, и все это — для каждого отдельного человека.

И как можно осуждать героя за то, что он не может решиться признаться в своих чувствах несмотря ни на что? Ведь если он не сделает этого — получится уже не романтический фильм, а глубокая депрессивная драма.

Джеймс читал книгу «Грязь», а потом при обсуждении кто-то из друзей сказал ему: как странно, получается, все дело только в том, что Брюс даже не попытался вернуть Кэрол. Люди удивлялись, почему не попытался Брюс, Джеймс удивлялся, что удивлялись люди.

Почему? Почему нужно пытаться? Или почему не нужно пытаться? Разве это не является неуважением к решению супруга? Разве не станет хуже, если насыпать много, очень много соли на свежую рану, столкнувшись с уверенностью в правильности решения расстаться? И разве не может быть так, что это решение в самом деле правильное? Нельзя прыгнуть выше головы или стать совершенно другим человеком, чтобы только соответствовать каким-то стандартам, нельзя поддаваться собственному эгоизму и мешать жить любимому человеку и, главное, нельзя вернуть старые чувства, лишь пожелав этого.

Очень легко, наверное, закрывать глаза на эти проблемы, когда смотришь на них только со стороны. Легко говорить, что лучше жалеть о том, что сделано, чем о том, что не сделано. Возможно, люди говорят так именно потому, что не попробовали.

Но почему он на самом деле должен попытаться?

***

Чтобы прошли злость и обида, нужно было только время. Время вышло достаточно быстро: Джеймс навернул с десяток кругов по квартире, побил подушку, выпил, проспался и уже утром осознал острую необходимость извиниться. Быть в ссоре оказалось неприятно и тяжело.

И все же желание попросить прощение тут же было отодвинуто в сторону его природным упрямством, когда Джеймс пришел на последний перед Рождеством спектакль. Майкл его игнорировал. Казалось, Майкл умудрялся его игнорировать даже на сцене, во время диалогов глядя куда-то за плечо Джеймса. Это никуда не годилось, к настолько решительным шагам Джеймс еще не был готов.

Вот как оказалось, что в утро перед Рождеством Джеймс проснулся один в постели, в отвратном настроении и в самый обычной непраздничной неубранной квартире. Проснулся от шума на улице, от режущих слух гудков, сигнализаций, сирен вдали, криков людей. Короткого взгляда в окно хватило, чтобы понять: снега навалило больше, чем за весь прошедший декабрь до этого. Не то чтобы очень много, но неожиданно. Утро начиналось не с кофе. В холодильнике повесилась мышь — стояли сразу три полупустые упаковки с кетчупом, в морозилке из пакета просыпались сосиски. Зато на подоконнике лежало сразу штук пять пачек печенья, купленного про запас при виде скидок. Очевидно, черный день, на который они были скоплены, все-таки наступил.

Джеймс уже прикидывал планы на будущее — лечь спать, проспать до Второго пришествия или хотя бы завтрашнего дня. Провести выходные в одиночестве, погрустить и гордо назвать это накоплением сил. При следующей встрече с Майклом в театре обязательно извиниться, потому что терпеть дальше никакого упрямства не хватит.

Телефон на столе пискнул.
«С Рождеством», — написал Майкл.

Джеймс долго смотрел на это сообщение, и даже сам не смог бы после сказать, что именно происходило в его голове.

Почему нужно извиниться? Почему нужно обязательно попытаться вернуть?

Потому что Майкл тоже скучает.
А даже если бы нет — потому что ужасно скучает Джеймс, и на самом деле просто невозможно жить, не зная ответ наверняка. Как бы больно ни было услышать «прощай», но если еще есть надежда, если есть шанс на прощение, то его никак нельзя упустить.
Нельзя сидеть и ждать, если бездействие — косвенное разрушение отношений.
Потому что нельзя не попробовать.

Джеймс почти бегом сорвался в спальню, начал одеваться. Сначала нацепил рубашку, тонкие носки. Потом снова услышал крики за окном, чертыхнулся и стал собираться более основательно. Теплые носки, толстовка. Взял рюкзак, собрал его, заодно кинул все упаковки с печеньем. Выгреб деньги из копилки.

План был прост до безобразия.
Джеймс не знал точного адреса, но знал город и название ресторана, над которым располагалась квартира.

Он уже собирался выйти и поехать в аэропорт, чтобы драматично подбежать там к стойке и попросить билет на ближайший рейс до Килларни, когда сообразил, что можно сначала позвонить и узнать расписание.

Номер Джеймс нашел в толстой желтой книге.

— Аэропорт Хитроу, здравствуйте, — сказали на том конце.

— Когда ближайший рейс до Килларни? — спросил Джеймс, присаживаясь на тумбочку в прихожей.

В трубке застучали клавиши, на фоне слышался обычный для людных мест шум.

— Послезавтра утром.

Джеймс чуть не подскочил со своего места.
Он прекрасно понимал абсурдность своего вопроса, но все же спросил:

— И раньше нет?

— Простите, но нет.

— Хорошо, а… а в Дублин?

— Через три часа.

— Спасибо, — поблагодарил Джеймс и положил трубку.

Он еще немного посидел на тумбочке, а потом все-таки начал собираться, уже не так торопливо. Теплый длинный шарф, куртка. Проверить документы, пересчитать деньги.

***

«Сейчас Рождество, какому черту надо с тобой в Килларни?», — сказали Джеймсу в Дублине.

Возможно, за предвзятое отношение стоило поблагодарить свой акцент? Впрочем, все это просто стереотипы.

Джеймс целый час мотался туда-сюда по вокзалу и замерз до состояния «я не чувствую своих ног»; в конце концов решил, что будет быстрее пойти вдоль трассы пешком («Не иначе, как и мозг отморозил», — дружелюбно сказал ему голос в голове), и это, как ни странно, принесло результат.

Уже через полчаса он сидел на пассажирском сидении в небольшом грузовике, грелся у печки, всухомятку жевал печенье и делал попытки включить вырубившийся от мороза телефон. На улице стемнело, дорогу освещали желтые фонари, снег продолжал валить (недалеко от города даже пришлось остановиться и помочь забуксовавшему автомобилю). Никакой природы за окнами было не разглядеть.

Водитель был мужчиной лет сорока пяти. Он включил Scorpions, закурил и молчал, пока Джеймс не отогрелся, и, пожалуй, можно было считать, что он сразу понравится Джеймсу.

— Меня зовут Мердок, — сказал он через некоторое время.

— Джеймс.

— Студент?

— Актер.

— Что прям… в фильмах играешь?

Джеймс подавил смешок. Сейчас проблемы с работой не казались такими уж серьезными. Да и сыграть… что там ему предлагали в начале недели? Нейрохирурга, вообразившего себя богом птиц и решившего сменить пол? Не самый худший вариант, в конце концов.

— Больше в сериалах. А сейчас работаю в театре, — уклончиво ответил Джеймс.

— Мой племянник тоже такой. Ты смотрел, может, «Братьев по оружию»? Он там играет!

Джеймс застыл. Выпрямился. Удивленно посмотрел на Мердока.

— Ваш племянник… Майкл Фассбендер? — неуверенно уточнил Джеймс.

Мердок на секунду отвлекся от дороги и посмотрел на него не менее удивленно.

***

Джеймс представлял встречу с Майклом такой же, как в романтических комедиях. Он позвонит в дверь, Майкл откроет. Из дома будут доноситься звуки всеобщего веселья, а они — неуверенно молчать, потому что отрепетированные слова вылетят из головы. Потом они заговорят в одну секунду, смущенно улыбнутся, в итоге попросят друг у друга прощение, поцелуются под падающим снегом, заиграет песня о любви, а дальше пойдут титры.

Все было самую малость не так.

— Мердок, наконец-то! — радостно, но немного раздраженно воскликнула женщина, открывшая дверь. — Мы уже заждались. Пока все не закрылось, можешь съездить в магазин за апельсинами?

— Без проблем, — ответил Мердок.

Дверь перед ними снова закрылась. Никаких инструкций по поводу количества апельсинов получено не было, но они вернулись в грузовик, съездили в магазин, и это казалось Джеймсу настолько абсурдным, что он начал сомневаться, что не замерз там, на трассе.

Когда они снова пришли в ресторан, все вокруг суетились и накрывали на стол. Лишь на секунду все остановились, чтобы поприветствовать вошедших.

— Вы только посмотрите, кого я привез! Это Джеймс, друг Майкла. Майкл! Ма-айкл!

Даже Джеймс, привыкший находиться в центре внимания, в самых нелепых образах оказываться на сцене перед зрителями, смутился.

Майкл стоял у окна с телефоном. Обернувшись, он опустил руку и молча смотрел на Джеймса несколько секунд.

— Ты… трубку не берешь, — растерянно сказал Майкл и показал мобильник, словно пытаясь подтвердить свои слова.

Мердок похлопал Джеймса по плечу и ушел с апельсинами на кухню. Вокруг снова суетились люди. Хотелось подойти к Майклу и обнять, но Джеймс понятия не имел, какую степень близости Майкл согласен показать своим родственникам. Джеймс вообще не особо понимал в таких делах.

Майкл подошел, взял его за локоть и потащил к лестнице. Они поднялись на второй этаж, зашли в комнату. Прежде чем Майкл прижал его к себе, Джеймс успел подумать, что это, скорее всего, старая спальня Майкла: плакат Металлики, звезды на потолке, книга о Винни-Пухе на полке.

Джеймс хотел было вспомнить заготовленную речь и извиниться, но Майкл снова успел раньше. Он наклонился и поцеловал, и, как только Джеймс ответил, углубил поцелуй, подтолкнув к стене.

Лишь после этого Джеймс вспомнил про одежду. Не прерывая поцелуй, он начал стаскивать с себя шарф, Майкл расстегнул его куртку и стянул ее вниз. Куртка упала на пол, а ладони Майкла тут же переместились под толстовку. Руки у Джеймса еще были холодные, и Майкл недовольно застонал в поцелуй (но не отстранился), когда Джеймс пробрался ими под футболку. Самодовольная усмешка Джеймса тоже потонула в очередном приглушенном стоне — Майкл протолкнул колено между его ног и сильнее прижал к стене.

Откуда-то издалека послышался крик:
— Майкл!

Майкл потянул вверх толстовку Джеймса, и пришлось все-таки прервать поцелуй.

— Майкл! — позвали снова.

Они оба замерли, кажется, только сейчас начиная осознавать, что происходит. Раздались шаги на лестнице. Майкл отстранился, Джеймс начал собирать упавшую одежду.

— Я люблю тебя, — тихо сказал Джеймс, хотя шаги уже слышались в коридоре.

Майкл обернулся, неожиданно прекратив выглядеть как смущенный застуканный подросток. Теперь его удивленные глаза были полны надежды, и Джеймс даже сам поразился поэтичности собственного взгляда на это.

— Я люблю тебя, — повторил Майкл.

Уже раздался скрип туго открывающейся двери, но Майкл все равно поцеловал Джеймса вновь.

@темы: fanfiction

URL
Комментарии
2016-01-15 в 23:55 

ivor seghers
заморский провинциал
Захватывающий рассказ, и очень теплый. Понравилось, как показано, что герои живут в том же мире, что и мы, в том же течении времени. Им трудно мириться, и они скучают друг по другу. Внимание к простым человеческим чувствам очень трогает.
Сказочный рождественский хэппи-энд взял за душу – такой живой и нежный!
Атмосфера театра и имя режиссера напомнили мой любимый сериал «Пращи и стрелы», возможно, это просто совпадение, но еще один приятный для меня момент.

2016-01-16 в 08:45 

Солнечный кот.
Король былого и грядущего
ivor seghers, спасибо большое, очень приятно :heart:
И простите, но... х)

«Пращи и стрелы» хорошо вдохновляет на театральные АУ. Тоже его очень люблю.

URL
2016-01-16 в 17:24 

ivor seghers
заморский провинциал
Солнечный кот., ура! Наконец я встретил человека, который тоже любит этот сериал! :inlove:
Значит, я с полным правом представлял себя Даррена Николса )))
Хотелось бы мне увидеть эту постановку и особенно Джеймса в виде Офелии! Представляю, как Даррен уцепился за эту идею. :shy2:

2016-01-16 в 18:54 

Солнечный кот.
Король былого и грядущего
ivor seghers, да-да, там был именно тот Даррен (если бы не он, идея Офелии-Джеймса мне бы даже в голову не пришла, а так оно само в процессе написания вылезло) и даже чуть-чуть Эллен)
Кстати, пока плохо представляю именно постановку Гамлета. Но вот на Джеймса в Да и сыграть… что там ему предлагали в начале недели? Нейрохирурга, вообразившего себя богом птиц и решившего сменить пол? я бы сам посмотрел х)

URL
     

Зима и магия в космических масштабах

главная